Michael Baru (synthesizer) wrote in russiantowns,
Michael Baru
synthesizer
russiantowns

Categories:

ВЕТЛУГА



      Я ехал в Ветлугу и повторял про себя слова Писемского, которые привел Лесков в своих «Святочных рассказах»: «Теперь человек проезжает много, но скоро и безобидно, — говорил Писемский и оттого у него никаких сильных впечатлений не набирается, и наблюдать ему нечего и некогда, — все скользит. Оттого и бедно. А бывало, как едешь из Москвы в Кострому „на долгих“, в общем тарантасе или „на сдаточных“, — да и ямщик-то тебе попадет подлец, да и соседи нахалы, да и постоялый дворник шельма, а „куфарка“ у него неопрятище, — так ведь сколько разнообразия насмотришься. А еще как сердце не вытерпит, — изловишь какую-нибудь гадость во щах да эту „куфарку“ обругаешь, а она тебя на ответ — вдесятеро иссрамит, так от впечатлений-то просто и не отделаешься. И стоят они в тебе густо, точно суточная каша преет, — ну, разумеется, густо и в сочинении выходило; а нынче все это по железнодорожному — бери тарелку, не спрашивай; ешь — пожевать некогда; динь-динь-динь и готово: опять едешь, и только всех у тебя впечатлений, что лакей сдачей тебя обсчитал, а обругаться с ним в свое удовольствие уже и некогда».
      Эх, не ездил Писемский в автомобиле, думалось мне. Мчишься по шоссе со скоростью сто километров в час или больше, а обругаться в свое удовольствие… Ну, не с женой же в самом деле, которая сидит за рулем и везет тебя в Ветлугу. Так она тебя вдесятеро иссрамит. Разве обругаешь какую-нибудь медлительную фуру с костромскими или ивановскими номерами, которая никак не желает подвинуться вправо, чтобы уступить дорогу, и дальше едешь молча. Только подумаешь: – Вот «кострома» - и ездить-то толком не умеет, а туда же…
      И только ты закончишь думать эту мысль, как встречные «Жигули» с кировскими или нижегородскими номерами мигнут вам фарами, предупреждая, что за поворотом в кустах притаились ребята в форме и с радаром. Тут уж начинаешь думать о том, какие душевные в провинции водители – всегда предупредят о засаде. И это притом, что видят твои московские номера.
      Ну, да бог с ними, с водителями. К Ветлуге они не имеют никакого отношения. Правду говоря, я и Писемского вспомнил лишь потому, что свои детские годы писатель провел в Ветлуге, куда его отец был прислан городничим. Впрочем, кто теперь помнит Писемского, который в середине позапрошлого века был едва ли не популярнее Толстого и Достоевского. Теперь его помнят разве что студенты-филологи, да и те вечно путают с Писаревым, о котором и вовсе ничего не знают.
      Оставим, однако, Писемского и поговорим о самой Ветлуге. История города начинается со второй четверти семнадцатого века, с того самого момента, когда в первый раз в документах была упомянута деревня Шулепниково.1 Рассуждая в понятиях энтомологии, можно сказать, что деревня Шулепниково была личинкой Ветлуги. Куколкой она стала превратившись в начале восемнадцатого века в село Верхнее Воскресенское (из-за постройки в нем церкви Воскресения Христова), а уж в бабочку уездного города Ветлуга село превратил указ Екатерины Великой от 5 сентября 1778 года.
      Надо сказать, что была у Ветлуги, кроме новой истории, и своя предыстория и корни этой предыстории или даже протоистории уходят в тринадцатый век, когда на месте современной Ветлуги находился марийский город Юр. Археологи пока не докопались до Юра и даже не договорились между собой о том, где он находился (по одной из версий Юр находился не на месте современной Ветлуги, а рядом, на берегу притока Ветлуги – Юрьевки) и потому можно, не опасаясь никаких возражений, воображать себе Юр белокаменным, богатым и процветающим. Тем более, что через Юр проходил торговый сухопутно-водный путь из Северной Двины на Волгу и сухопутный – Галицкий тракт, который шел из костромских земель в марийские. С галицкими князьями и стали воевать ветлужские марийские князья за место под солнцем, а, точнее, у дороги. Так успешно воевали, что умудрились в четырнадцатом веке, правда, не без помощи татар, разбить галицкого князя Андрея Федоровича. Через сто лет, в середине пятнадцатого века, маятник качнулся в другую сторону и галицкие князья, действуя уже не сами по себе, а по наущению Ивана Третьего, разбили войско марийцев. Город Юр был галичанами сожжен дотла и разрушен.
      Несколько десятилетий на месте Юра не было ничего, а потом, мало-помалу, сюда стали приходить и оседать русские переселенцы. Новорожденная Ветлуга была очень мала – всего восемьдесят две души мужеского пола. Если бы не настойчивость костромского генерал-губернатора Мельгунова, купившего еще село Верхнее Воскресенское за восемь тысяч шестьсот рублей серебром вместе с домами, мужиками, бабами, бабками, дедками, внучками, жучками, кошками и мышками в подполах, а потом подарившего его императрице, то, может статься, никакой Ветлуги бы и не было.
      В народе, понятное дело, бытует своя версия происхождения города. В этой версии никакого Мельгунова нет, а есть жители села Верхнее Воскресенское, которым очень хотелось стать горожанами. Собрали они делегацию и поехали в город Санкт Петербург бить челом Государыне. До нее они не дошли, а дошли до князя Потемкина. Их сиятельства посмотрели на будущих ветлужан, на их бороды, в которых торчали соломинки, на их домотканые армяки, зипуны, кушаки, портянки и лапти и сказали, что просьбе помочь могут, но только в том случае, если мужики в том виде, в котором они приехали, спляшут перед царицей. Мужики, не долго думая, согласились, тем более, что другого вида у них все равно не было. Императрица, глядя на танцующих ветлужан, смеялась до слез. Как она слезы-то отерла – так сразу и подписала указ об основании города Ветлуги, а Потемкину вечером за ужином сказала – пусть и еще приезжают. Может им еще какой город… Ветлужане, однако, более в столицу не приезжали. Одного города им хватило. С тех самых пор и пошло гулять в народе присловье, что ветлужские лапотники выплясали Ветлугу. Легенда, конечно, несуразная, но уж какая есть. Вот только… Предложи сейчас кто ветлужанам поехать в Москву, чтобы выплясать, к примеру, проведение газа в Ветлугу – они бы не секунды не думали. И лапти бы сплели. Да только перед нынешними властями хоть в каком виде пляши…
      Как бы там ни было, а Ветлуга стала жить простой и немудреной жизнью захолустного уездного города в Бог знает какой глуши. Бог знает какая глушь в те времена была вся в дремучих лесах, а потому все ветлужские промыслы были так или иначе с ними связаны. Охотники добывали пушнину, углежоги – древесный уголь, бабы и детишки, остерегаясь медведей2, собирали грибы и ягоды, смолокуры курили деготь, бондари делали бочки, а самые храбрые отнимали у лесных пчел мед. Более всего, однако, было тех, кто рубил лес и сплавлял его по Ветлуге до места ее впадения в Волгу. Рубить лес начинали еще зимой, а по весне его вязали ветками деревьев в тяжелые многослойные плоты – соймы или строили циклопических размеров корабли – беляны, длина которых доходила до ста метров. Сплавлять все эти многочисленные плоты и беляны надо было во время половодья – по высокой воде. По извилистой, местами стремительной, весенней Ветлуге делать это было ох, как не просто. Плоты в узких местах сталкивались, связки бревен распадались, плотоводы и бурлаки, выясняя, кто первым должен пройти, дрались и ругались такими словами, что краснели под корягами даже глухие, как пень, сомы и проплывавшие мимо щуки с карасями, а уж они-то от рыбаков и бакенщиков чего только ни слыхали. Потеря одной беляны могла вконец разорить местного лесопромышленника средней руки и потому так ценились на Ветлуге лоцманы-плотоводы. Если обычный бурлак в середине девятнадцатого века за работу на плоту или беляне получал от семи до двенадцати рублей, то лоцман – от двухсот до трехсот. С течением времени вместо огромных рулевых весел придумали систему специальных многопудовых чугунных грузов – лотов, которыми обвешивали со всех сторон беляны и соймы. Во время сплава при помощи воротов одни лоты поднимали, а другие опускали, чтобы не дать беляне отклониться от фарватера. Сказать, что это была тяжелая работа – значит не сказать ничего. Вес лота мог достигать двух-трех сотен пудов. Поднимать и опускать их надо было как в фортепьянных пьесах Шумана – быстро, как только возможно и еще быстрее. Веревки на воротах перетирались и внезапно раскрутившийся ворот мог переломать руки и ноги бурлаку, а то и зашибить насмерть. Приближающуюся беляну или сойму можно было услышать за версту и даже не за одну – так шумели, кричали и ругались между собой бурлаки во время работы.
      Сплав леса по Ветлуге давал работу не только сплавщикам. Все прибрежные села и деревни принимали в нем участие. Бабы готовили и продавали еду бурлакам, мужики в случае необходимости подряжались стаскивать плоты и беляны с мелей. Для изготовления лотов даже был построен небольшой чугунолитейный заводик возле города Ветлуги. Кстати сказать, его лоты считались одними из лучших не только на реке Ветлуге, но и на Волге.
      Лес по реке сплавляли долго – до середины двадцатого века. В краеведческом музее хранится удостоверение лоцмана-плотовода первого разряда выданное Павлу Веселову в пятьдесят втором году. Павла Веселова из-за его умения водить плоты не брали в армию ни до войны ни вовремя ее ни после. Как он ни просился.
      Правду говоря, никаких особенных событий в истории Ветлуги не было. Как начали валить и сплавлять лес, жечь уголь, делать бочки, собирать грибы с ягодами – так и продолжали этим заниматься до самого двадцатого века. Не приезжал в этот лесной край даже вездесущий Петр Первый, который, кажется, приезжал во все места, где росла хотя бы одна корабельная сосна. Не ссылали сюда пленных французов, декабристов и народовольцев. Разве только во время разинского бунта один из мятежных атаманов, Илья Иванов он же Илья Долгополов он же Илья Пономарев он же Пров Игольников забрел в верховья Ветлуги и вместе с приставшими к его отряду крестьянами со всей революционной беспощадностью жег и грабил усадьбы местных бояр и помещиков.
      Впрочем, в девятнадцатом веке Ветлуге все же повезло. В ней родился и прожил первые пять лет своей жизни Василий Васильевич Розанов, а за четверть века до Розанова приехал пробегать, пропрыгать и проплавать в реке Ветлуге свое детство Алексей Феофилактович Писемский. Ни экспозиции посвященной Розанову, ни экспозиции посвященной Писемскому в музее я не увидел, но был уверен сотрудником музея, что они есть и находятся в запасниках, поскольку места для них сейчас нет.
      Вместо розановской показали мне большую и хорошо оформленную экспозицию, посвященную первой мировой войне. Надо сказать, что первая мировая война довольно плохо представлена в наших провинциальных музеях – обычно ее место занимают, оставшиеся еще с советских времен, стенды с фотографиями маевок, уездных агитаторов и большевистских листовок с призывами грабить награбленное. Среди фотографий отличившихся на первой мировой ветлужан были два портрета полных георгиевских кавалеров – Тимофея Кулькова и Степана Орлова. Оба они в середине тридцатых годов попали в лагеря. Первый был в тридцать пятом арестован в Ветлуге, где работал агентом райпотребсоюза за антисоветскую агитацию и получил три года, а второй, будучи рабочим Мурманского леспромхоза… тоже три года по приговору «тройки». Вышли они из лагерей или нет неизвестно. Рядом с фотографиями Кулькова и Орлова висела еще одна фотография, на которой стояли улыбающиеся, в новенькой форме, унтер-офицеры. Один из них был ветлужанин Иван Иванович Разумов. Иван Иванович, прежде, чем стать в восемнадцатом году основателем и первым директором ветлужского краеведческого музея, собирателем его многочисленных коллекций, таксидермистом, автором многочисленных работ по краеведению, секретарем уездного краеведческого общества, преподавателем естествознания в одной из ветлужских школ, окончил Санкт-Петербургский университет, повоевал на фронте и три года пробыл в немецком плену на острове Рюген. Он не пропал в лагерях, как георгиевские кавалеры Кульков и Орлов – его расстреляли в тридцать восьмом за создание «повстанческой группы», которой он не создавал. Вместе с ним расстреляли еще шесть человек не входивших в эту несуществующую группу. Все они обвинялись в проведении антисоветской агитации и подготовке восстания в случае войны Советского Союза с капиталистическими странами. Тогда же арестовали и три четверти краеведческого общества Ветлуги…3
      Впрочем, мы несколько забежали вперед. Советский Союз, против которого хотели поднять восстание краеведы, в Ветлуге прописался не сразу. В восемнадцатом году против большевиков выступили эсеры и захватили власть в Ветлуге и в близлежащем Урене. Возле дымовой трубы уездного исполкома Ветлуги восставшие расстреляли пять большевистских руководителей. Труба и сейчас стоит на том же месте. Принадлежит она местному ликероводочному заводу. Завод, правда, уже умер и труба поэтому не дымит. Именами же расстрелянных большевиков назвали все центральные улицы города. После подавления восстания на городскую буржуазию была наложена контрибуция в размере двух миллионов рублей… Ну их, эти два миллиона, которые в восемнадцатом году не стоили и той бумаги, на которой они были напечатаны. Лучше я вам расскажу про другие экспонаты музея.
      В том же зале, где находится выставка, посвященная первой мировой войне, стоит резной шкаф. Удивителен он не тем, что на его фасаде вырезаны фигурки Пушкина, Тургенева и Крылова, а тем, что Тургенев расположен в центре дверцы и больше Пушкина и Крылова вместе взятых. Сделан шкаф, судя по всему, на заказ. Кто был в Ветлуге и уезде таким почитателем Тургенева – толстый купец-лесопромышленник или отставной ротмистр или земский врач или инспектор женской гимназии или старая дева, когда-то бывшая тургеневской девушкой…
      Почти половину залов музея занимают экспонаты, рассказывающие о природе Северного Поветлужья. Там есть чучела животных и птиц, сделанные еще основателем музея – Иваном Разумовым. Более всего, однако, мне запомнились не старые чучела лосей, медведей и беркутов, не прекрасные диорамы, представляющие природу края, не двухголовые телята и ягнята, отчего-то рождавшиеся чаще, чем обычно, в семидесятых годах прошлого столетия, а розовый фламинго с отрубленной головой и метеорит.
      Фламинго, как гласит надпись на табличке, был убит охотником Малышевым под городом Ветлуга в конце лета пятьдесят первого года. Как он оказался в местах столь отдаленных от мест собственного обитания не знает никто и даже не догадывается. Самое удивительное, что это был второй фламинго, залетевший в район Ветлуги. Первый был убит ровно за тридцать лет до этого – осенью двадцать первого года. В восемьдесят первом году третий фламинго, хотя его и ждали, так и не прилетел.
      Зато в перерыве между прилетами фламинго, в сорок девятом, прилетел метеорит весом в восемьсот граммов, да не простой, а очень редкий – каменный ахондрит. Ахондрит потому, что в нем нет хондр, а хондры – это… Ну, про них долго рассказывать, да и незачем, поскольку их нет. Метеорит упал буквальной за спиной у лесника, шедшего по лесу на лыжах. Упал и зашипел в снегу. Еще теплым принес его лесник домой и поначалу ни в какой музей отдавать не собирался. Тем более, что к нему валом повалил окрестный народ поглазеть на небесный гостинец. Деревенские старухи силой отобрали у лесника камень и отнесли его в Ветлугу, в церковь. Батюшка, к которому старухи отнесли метеорит, оказался образованным и рассказал им о том, что камень этот, хоть и упал с неба, но проходит по другому небесному департаменту и лучше будет отнести его в музей. Лесник, однако, так не думал. Сотруднику музея, пришедшему к нему за находкой, пришлось его долго уговаривать. Потом-то, конечно, лесник говорил, что хотел отослать метеорит в Москву, но передумал и отдал в местный краеведческий музей. В музее он пролежал на витрине двадцать семь лет, пока сведения о нем не дошли до Академии Наук и она попросила отдать метеорит в Москву, в комитет по метеоритам. Музей, однако, так не думал и сотруднику комитета пришлось музейное руководство еще и уговаривать. Теперь метеорит в Москве, а в музее под стеклом лежит муляж, но если бы не надпись на этикетке, то посетители об этом и не догадались бы.
      Казалось бы, одного редчайшего метеорита и двух фламинго вполне достаточно для такого маленького городка, как Ветлуга. Ан нет. В двадцатых годах палеонтологом Рябининым на берегах притока Ветлуги были найдены фрагменты скелета древнего земноводного, жившего в этих местах четверть миллиарда лет назад. Назвали существо ветлугазавром. Поскольку Рябинин был не лесником, а ученым, то дома он хранить эти останки не стал, а сразу отвез в Москву, в палеонтологический музей. Через несколько лет еще одна экспедиция под началом Ивана Ефремова нашла кости ветлугазавров и в других местах. По виду ветлугазавр напоминал собою крокодила с головой лягушки и в длину достигал шести метров. Во внутреннем дворике музея на берегу крошечного бассейна, устроенного в железобетонном колодезном кольце врытом наполовину в землю, лежит на бревне его муляж метровой длины – зеленый, облупленный и приветливо улыбающийся.
      Если честно, то и сам ветлужский краеведческий музей, хоть и очень хорош, но облуплен сильно. Что ни говори, а ему уже, без малого, сто лет. Денег на ремонт здания, построенного еще в позапрошлом веке для городской управы, администрация не дает. Говорит, как и все наши администрации, что не может, хотя и очень хотела бы. Зато выделила в прошлом году целых две тысячи рублей на развитие музея. Я не поверил и переспросил у сотрудника музея – точно ли две тысячи? Оказалось, что точнее не бывает. Правду говоря, и весь исторический центр Ветлуги выглядит не лучше музея. В конце девятнадцатого века город в результате сильнейшего пожара выгорел практически дотла. То, что построили сразу после пожара и есть современная Ветлуга, за исключением одного микрорайона с советскими трех- и четырехэтажными домами. Если в двух словах, то бедно, но чисто. Все же, что-то в порядок приводят. К примеру, восстановили разрушенную при большевиках колокольню Троицкого собора в центре города. Жаль только, что механизм часов, которые были на колокольне лет десять тому назад куда-то пропал. Я спрашивал в музее – они не знают куда. Ну, да это ничего. Заложили эти круглые дыры с четырех сторон кирпичом, заштукатурили, забелили и нарисовали циферблат со стрелками. Теперь в Ветлуге, если верить соборным часам, всегда три минуты десятого. Так и живут в остановившемся нарисованном времени. Молодежь, правда, не очень хочет жить в остановившемся времени и потому, как школы окончит, так и уезжает искать счастья в Нижний, в Киров, в Москву и Петербург. Остаются в Ветлуге папы, мамы, бабушки и дедушки и с каждым годом дедушек и бабушек становится все больше. К ним и присылают родители на лето внуков. Здесь можно детям играть во дворах и на улицах так, как играли в детстве их родители. Здесь в городском парке растут сыроежки и подосиновики. Здесь есть народный театр, который называется «Балаганчик». Здесь в самом центре города добывают из скважины ветлужскую минеральную воду, которая, судя по ее отвратительному соленому и железистому привкусу, целебнее «Боржоми» и «Ессентуков» в сто раз. Здесь пекут самые большие и самые вкусные в Нижегородской губернии ватрушки и пирожки со шпротами.4 Здесь на площади возле автостанции, в пустом кафе "Виктория", сидит за столиком, на котором стоят три пустых бутылки пива, девушка и усталым голосом говорит в телефон: "Ты меня вообще хочешь видеть или нет?" Здесь кабины грузовиков украшают золотой бахромой с бубенчиками. Здесь на перилах моста через Ветлугу висят замки, которые теперь полюбили вешать новобрачные. Среди этих замков и замочков есть такой большой и такой амбарный, что я чуть не заплакал, представив, как дородная невеста закрывает его с громким щелчком и не выбрасывает ключ в реку, а прячет в вырез бездонного декольте, а маленький, щуплый жених смотрит на ключ, который он видит в последний раз, с такой тоской…
      Здесь над Ветлугой неба раза в два больше, чем над всей Москвой и в три, чем над Петербургом.

       1На самом деле, не Шулепниково, как часто пишут, а, как сказали мне в местном краеведческом музее, Щулепниково или Щупликово. Названа она была так по имени московского сотника Щулепникова, который был щупликом построил на берегу Ветлуги деревянную двухэтажную сторожевую башню вокруг которой и выросла деревня. Впрочем, по другим сведениям никакого сотника Щулепникова не было, а были два русских дозорных Михаил Тюхин и Иван Сытин, основавшие на месте современной Ветлуги Воскресенский погост, вокруг которого и образовалась… деревня Щулепниково. То ли сотник подчинил себе дозорных, то ли сами жители решили, что называть деревню разом и Тюхино и Сытино не очень складно…
       2Признаться, они и сейчас их остерегаются. Восемьдесят процентов ветлужского района занято лесами и медведей в этих лесах, может, уже и не так много, как раньше, но много ли бабам и детишкам, а также и здоровым мужикам нужно, чтобы испугаться?
       3Краеведческого общества в Ветлуге нет до сих пор. Взрослого нет, а детское собирается в музее регулярно. Ветлужские школьники со своими краеведческими работами занимают призовые места не только на областных, но и на всероссийских смотрах. Если бы мне поручили придумать, как это теперь модно, бренд Ветлуги, то я бы сказал, что Ветлуга – это рай для детей-краеведов.
      4На самом деле, не только со шпротами, но и с другой консервированной рыбой. Такие пирожки называются в провинции пирожками «с консервой». Так и написано на ценниках.




Торговые ряды.



Они же, но до семнадцатого года. На здании городской управы видна пожарная каланча. Ее сломали еще до войны.



Здание краеведческого музея в бывшем здании городской управы.













Здание городской Думы





Мертвый ликероводочный завод. Вдали труба, возле которой расстреливали большевиков.



Для писем и газет











Макет часов на колокольне Троицкого собора.



Троицкий собор. Колонны, украшающие колокольню сделаны из свернутых в трубочку пластиковых листов.











Памятник ушедшим на отечественную войну ветлужанам.





Не было в провинции почти ни одного городка (а я был в десятках), в котором не были бы расклеены повсюду объявления о быстрых кредитах. А лисички принимают редко.



Кладбищенская церковь во имя Св. Екатерины.





Уголок ветлугазавра во дворике музея.



Чугунный лот (уменьшенных размеров), используемый при сплаве белян и сойм. Выступы на этом лоте, называемые шишками или титьками, за несколько навигаций истирались.



Клеймо, которым метили спил каждого бревна в плоту.



Макет плота с навешенными лотами.



Беляна.



На каждом прямоугольнике бумаги с черной каймой имя и фамилия расстрелянного ветлужского священника в 37 и 38 годах.



Сидит на стуле Иван Иванович Разумов – основатель ветлужского краеведческого музея.







Тот самый фламинго.



Если потянуть за голову Тургенева – шкаф откроется.







Tags: Ветлуга
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments